Идеальный город.

В XXI ВЕКЕ ПРОЦЕСС КОНЦЕНТРАЦИИ НАСЕЛЕНИЯ В МЕГАПОЛИСАХ ИДЕТ БЫСТРЕЕ, ЧЕМ КОГДА-ЛИБО В ИСТОРИИ; НАСЕЛЕНИЕ БОЛЬШЕ НЕ «РАЗМАЗАНО» ПО ТЕРРИТОРИИ ПЛАНЕТЫ ОДНОРОДНЫМ СЛОЕМ. МОЖНО ВОСПРИНИМАТЬ ТОТАЛЬНУЮ УРБАНИЗАЦИЮ КАК КАТАСТРОФУ И ОПЛАКИВАТЬ ЗАПУСТЕНИЕ СЕЛЬСКОЙ МЕСТНОСТИ – А МОЖНО ИЗВЛЕКАТЬ КОЛОССАЛЬНУЮ ВЫГОДУ ИЗ ТОГО, ЧТО ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫЕ СИЛЫ СОСРЕДОТОЧЕНЫ В ОДНОМ МЕСТЕ, А ПОТЕНЦИАЛЬНЫЕ ПОТРЕБИТЕЛИ ВАШЕГО ПРОДУКТА ЛЕГКО ДОСТУПНЫ. В ЛЮБОМ СЛУЧАЕ ЯСНО, ЧТО ЭПОХА СТИХИЙНО СОЗДАЮЩИХСЯ ГОРОДОВ ПРОШЛА: ХАОТИЧЕСКИ ЗАСТРАИВАЕМЫЙ И ЗАСЕЛЯЕМЫЙ ГОРОД В СЧИТАННЫЕ ГОДЫ ПРЕВРАЩАЕТСЯ В БОЛЬШУЮ АВТОМОБИЛЬНУЮ ПРОБКУ С ВЫСОКИМ УРОВНЕМ ПРЕСТУПНОСТИ (В ДИАПАЗОНЕ ОТ МОСКВЫ ДО МЕХИКО), ТОГДА КАК ХОРОШО ПРИДУМАННЫЙ, ПОДВЕРГШИЙСЯ ОСОЗНАННОМУ БРЕНДИРОВАНИЮ ГОРОД ПРОЦВЕТАЕТ И ПРИТЯГИВАЕТ ТУРИСТОВ (БИЛЬБАО, МЫШКИН, БЕРЛИН). СВЯТОЙ ГРААЛЬ УРБАНИСТОВ – УНИВЕРСАЛЬНАЯ МОДЕЛЬ ИДЕАЛЬНОГО ГОРОДА: КАК ПРЕВРАТИТЬ СКОПЛЕНИЕ ДОМОВ В ЖИВОЙ ОРГАНИЗМ, ГДЕ АРХИТЕКТУРА ОКАЗЫВАЕТСЯ ЗАСТЫВШЕЙ ИДЕОЛОГИЕЙ, У КОТОРОГО ЕСТЬ СВОЯ МЕТАФИЗИКА, А У ЖИТЕЛЕЙ – СВОЯ ГОРОДСКАЯ ФИЛОСОФИЯ. ЧТОБЫ ОБНАРУЖИТЬ ЭТОТ ГРААЛЬ, НУЖНО ОТВЕТИТЬ НА МНОЖЕСТВО ВОПРОСОВ. КАК БЫТЬ С ИСТОРИЕЙ – НУЖНО ЛИ ТРЯСТИСЬ НАД НАСЛЕДИЕМ ИЛИ, НАОБОРОТ, СЛЕДУЕТ РАСЧИЩАТЬ ПРОСТРАНСТВО ПОД СТРОИТЕЛЬСТВО ГОРОДА БУДУЩЕГО? НУЖНО ЛИ ПОЗВОЛЯТЬ ЖИТЕЛЯМ ГОРОДА МАКСИМАЛЬНО ВЗАИМОДЕЙСТВОВАТЬ МЕЖДУ СОБОЙ ИЛИ, НАОБОРОТ, В ИДЕАЛЬНОМ ГОРОДЕ ПРЕДСТАВИТЕЛИ РАЗНЫХ СОЦИАЛЬНЫХ КЛАССОВ ДОЛЖНЫ БЫТЬ ОТДЕЛЕНЫ ДРУГ ОТ ДРУГА НЕПРОНИЦАЕМЫМИ ПЕРЕГОРОДКАМИ? ПОЧЕМУ ОДНИ ГОРОДА ДЕГРАДИРУЮТ И СТАНОВЯТСЯ НЕПРИСПОСОБЛЕННЫМИ ДЛЯ ЖИЗНИ, А ДРУГИЕ ПРОЦВЕТАЮТ?

 

 

Джозеф ГРИМА
главный редактор журнала Domus, директор темы «Истончение» 
Института архитектуры, дизайна и медиа «Стрелка»

Вы как главный редактор одного из основных в мире архитектурных журналов имеете уникально выгодную точку обзора, чтобы судить обо всех глобальных проблемах современной урбанистики. Поэтому я начну с самого общего вопроса – наше будущее лежит в городах или за их пределами?

Это очень интересный вопрос, потому что неожиданным образом на него нет прямого ответа. Мне кажется, сейчас все очень зациклены на городах. С одной стороны, это правильно и полезно, потому что в городах сейчас живет больше половины населения Земли и это доля все время растет. Постепенно возникает консенсус, что нам нужны более интеллектуальные, тоньше устроенные города, что нам всем нужно быть смелее в наших размышлениях о будущем городов. Но с другой стороны, это понимание не очень способствует развитию более широкого взгляда на урбанистику, потому что все наши усилия сейчас сосредоточены на небольшом количестве очень ограниченных по размеру географических областей. Города по площади занимают микроскопическую долю земной поверхности, но из-за невероятного уровня активности в них они нуждаются в огромных территориях за их пределами для поддержания своих жизненно важных функций. Они как будто распускают вокруг себя щупальца, достающие до самых глухих углов мира. Среди секретных документов, опубликованных сайтом WikiLeaks, был список ста районов земного шара, безопасность инфраструктуры в которых является ключевой для такого высокоурбанизированного общества, как США. Если несколько из них будут атакованы, нормальная жизнь в США как минимум на некоторое время станет невозможной. Мы в Domus опубликовали карту этих районов, и на ней прекрасно видно, что в абсолютном большинстве это совершенно не города. То есть в современном мире все так взаимосвязано, что одно не может существовать без другого. И если раньше города зависели непосредственно от окружающего их региона, то теперь этот невидимый каркас городской жизни охватывает целые континенты или даже всю планету. Но при этом всему тому, что лежит за пределами городов, не уделяется почти никакого внимания, на изучение идущих там процессов не выделяется почти никаких ресурсов – эти зоны воспринимаются как вторичные, вспомогательные зоны, практически как место для свалок. Никто их не пытается улучшить или оптимизировать, и в то время как цена земли в городах неуклонно растет, земля вне городов так же неуклонно дешевеет. Как будто это пространство никому не принадлежит, ничего не стоит и может потребляться без каких-либо последствий – это очень опасная ситуация. Опасная не только в вульгарном экологическом смысле возможного вреда для окружающей среды. Например, глупо думать, что, по мере того как людей вне городов становится все меньше, природа просто сама восстановит свое равновесие. Для этого на самом деле нужен целый комплекс осмысленных мер, о которых сейчас тоже не думают. Или еще – раз земля там обесценена, она может легко быть захвачена с целью, например, спонтанной индустриализации...

Фото: Jonathan Frantini/Gallery Stock
Фото: Jonathan Frantini/Gallery Stock

Неловко это теперь делать, но вынужден вернуть вас к теме о будущем городов. Существует ли некий идеал города? 

Само понятие «идеального города» очень проблематично. Когда я был директором нью-йоркской архитектурной галереи Storefront, мы подготовили там книгу под названием «49 городов». Архитектурное бюро Work AC взяло 49 исторических проектов различных городов-утопий – от римского регулярного города до Бакминстера Фуллера, Ле Корбюзье и чикагской школы. Нам всем известны схемы и диаграммы этих городов, но была попытка рассчитать, как они на самом деле могли бы функционировать: элементарная статистика, плотность населения, соотношение площадей застройки и зелени, и так далее.

Наверное, вышло, что жить там вообще никак невозможно?

Ну, в общем да. Но помимо неожиданной неэффективности даже самых знаменитых проектов, обнаружилось, что отсутствует какой-то один общий ответ на все вопросы урбанизации. Человечество меняется, и эти проблемы видоизменяются вслед за ним. Идея, что их можно решить каким-то одним способом, совершенно не выдерживает критики. Только наложение множества возможных решений дает нам шанс создать человечный, пригодный для жизни городской организм.

То есть вы за эволюционное развитие города вместо его жесткого планирования?

Планирование, конечно, необходимо, без него нельзя, но эти планы не могут не учитывать естественной эволюции города. Больше того, скорость этой эволюции непрерывно растет вместе с ускорением технического прогресса. Технология проникла во все поры современной жизни и определяет все ее стороны, но цикл жизни технических решений становится все короче. Не очень понятно, как с этим может сочетаться длительное городское планирование. Глупо проектировать развитие автомобильного транспорта на десятки лет вперед только для того, чтобы спустя пять лет автомобиль был полностью вытеснен электромобилем, для которого у нас нет ни стоянок, ни точек зарядки. Даже структура города должна измениться для того, чтобы соответствовать иной дальности пробега электромобилей.

Что же делать – просто расслабиться и будь что будет?

Нет, конечно. Просто нужен гораздо менее жесткий подход к планированию. Надо перестать воспринимать город как что-то неизменное. Все новое должно создаваться с огромным запасом гибкости и изменчивости, это должно быть немного похоже на лагерь кочевников.

А какая из нынешних тенденций в развитии городов беспокоит вас больше всего?

Меня сильно беспокоит полное отсутствие осмысления процесса урбанизации, который сейчас невероятно бурно происходит в тех странах, о которых мы очень мало знаем. Даже не в Китае, Китай – самый очевидный пример, но там за всем этим все же стоит некий уровень планирования. Я говорю об Африке, Латинской Америке и до некоторой степени об Индии. Это явление, масштаб которого почти невообразим, даже сложно назвать урбанизацией: по размаху это города, но в смысле инфраструктуры мы бы ни за что не назвали эти образования городами.

Вас беспокоит сам этот процесс или наша неинформированность о нем?

Меня беспокоит будущее этих городов, которые практически становятся синонимами чудовищного неравенства. Урбанизация обычно обещает улучшение условий жизни, но когда она происходит в таких объемах и с такой степенью спонтанности, она практически становится чем-то совершенно противоположным всему тому, что мы видим как ее истинную задачу.

Тогда симметричный вопрос – а какая тенденция вселяет в вас надежду?

Я очень верю в представление о городе как о продукте коллективного творчества и вижу надежду в примерах того, как простые идеи и малые дела меняют жизнь людей и преображают среду обитания.

Вы знаете такие примеры?

Да, например, деятельность мэра колумбийского Медельина, который занимается внедрением социальных объектов в беднейшие кварталы города. Скажем, архитектурно продуманные библиотеки преображают жизнь таких кварталов – это на самом деле работает, я своими глазами видел. Есть множество очень несложных способов улучшить общественный транспорт, даже простое перераспределение транспортных потоков тоже может радикально улучшить качество жизни. Тут еще важно, что в наш век быстрого обмена информацией возникает возможность быстро делиться таким опытом и учиться на ошибках других. Глобализация также ведет к тому, что города становятся более похожими друг на друга, техники строительства и планировочные решения все меньше отличаются даже на разных континентах. Хотя это, разумеется, не может нам нравиться, тем не менее благодаря такой схожести одни и те же решения оказываются актуальными почти для всех городов. Каким бы уникальным ни был исторический опыт, скажем, Москвы – и к ней все в большей степени применим опыт мировой урбанистики.

Да, вот вы, кстати, теперь много времени проводите в институте «Стрелка» и можете говорить о Москве на основе личного опыта жизни в городе. Что тут у нас происходит?

Мне кажется, реальность Москвы – это реальность в реакции на грандиозные изменения в обществе, политике и экономике. До некоторой степени, можно сказать, что эта реакция избыточна. Пресыщенность коллективистским идеалом породила радикально индивидуалистический ответ. Это очевидно, даже если просто выглянуть в окно. Машины, безжалостно припаркованные на каждом свободном клочке земли, – это прямо-таки нарочитая, показательная атака на общественные пространства. Необузданное желание подчеркивать свою отдельность до некоторой степени понятно, но это становится вопросом не просто какого-то абстрактного качества жизни в той степени, в которой это происходит в Москве, этот процесс реально начинает препятствовать экономической эффективности городской жизни. Таким образом, инвестиции в общественные пространства – ключ к тому, чтобы Москва смогла выдержать глобальную экономическую конкуренцию среди крупнейших городов мира. Это сейчас кажется, что невероятные сырьевые запасы навечно гарантируют ей невероятное благосостояние, но на самом деле рано или поздно это закончится и ей придется искать другие стратегии.

А инвестиции в общественные пространства приведут к снижению индивидуализма?

Это, конечно, связанные вещи, но тут еще необходимы огромные образовательные усилия. Нельзя просто ждать, когда это случится, и эта задача прежде всего для городских властей – вкладывать деньги в воспитание уважения к общественному.

 

О ЛЮБВИ

Пётр ФАВОРОВ
журналист

Когда великий и ужасный Гудвин принял принципиальное решение сделать из своего малопримечательного города столицу Волшебной страны, он не просто распорядился украсить его улицы и стены огромными кусками стекла – хотя то немногое, что мы знаем о муниципальной политике мигунов и жевунов наводит на мысль, что ему вполне могло хватить и этого. Гудвин повелел, чтобы все жители носили на носу зеленые очки, – и его город немедленно заиграл всеми своими гранями. Какая отсюда мораль? Вероятно, она в том, что, чтобы стать идеальным – в том смысле, что полностью осуществить свой потенциал, – городу прежде всего необходима любовь его жителей.

Мечта об идеальном городе – одна из вечных человеческих фантазий, но настоящие, невыдуманные города слишком сложны, чтобы их можно было как-то разместить на шкале, где конечное – или даже бесконечное – число делений ведет нас к вожделенному идеалу. Города с каждым годом становятся разнообразнее во всем – в их населении, устройстве, конфигурации внутренних и внешних связей, важнее всего – в функциях. Гудвину нужен был город–символ могущества, он его и получил. Но идеальному городу-крепости требуются валы и стены, идеальному городу–религиозному центру – святыни и пилигримы, идеальному центру торговли – подъездные пути и предприимчивое население.

Markku Lahdesmaki/Gallery Stock
Markku Lahdesmaki/Gallery Stock

В современном глобализованном мире, где все невероятно взаимосвязано, ситуация еще запутаннее. Мало того, что рецепты, скажем, мирового финансового центра не подходят для находящегося в развивающейся стране города того же размера, где сосредоточено реальное производство. Для городов не осталось не только общих рецептов, но и каких-либо институций (вроде того же Гудвина), способных осмысленно стремиться к любому возможному идеалу. Правители, а потом и правительства прежде всегда пытались воплотить в городах важные с их точки зрения качества – от пространственной симметрии до социального обслуживания и воспроизводства квалифицированной рабочей силы. Но теперь они сами – всего лишь игроки на общепланетарном поле глобальной экономики, и у них нет ни сил, ни ресурсов самовольно определять будущее городов. Даже самые успешные современные мировые центры вовсе не самодостаточны. Каким бы разумно устроенным ни казался нам, скажем, нынешний Нью-Йорк, его главные функции – размещение головных офисов транснациональных компаний и генерация креативности – бессмысленны сами по себе. Ему необходим китайский город, где построены предприятия транснациональной компании и куда приезжают из китайских деревень их безропотные работники. Российский город, где купят их продукцию. Мексиканский город, где в каждой семье рождается по пять младенцев, из которых четверо станут нелегальными эмигрантами и займут в Нью-Йорке самые непривлекательные рабочие места. И американский – из которого талантливые подростки сбегут в Нью-Йорк двигать вперед передовые отрасли новой экономики. В такой ситуации ни о каком разумном планировании речи не идет – тут бы свести дебит с кредитом, и даже в этом конкретном, практически невероятно благоприятном случае Нью-Йорка сводятся они только за счет жесткого сокращения всех социальных программ.

В современной урбанистике есть понятие, служащее для обозначения условной цели, к которой, казалось бы, может стремиться любое поселение вне зависимости от его особенностей, – «город, удобный для жизни». Транспортную, жилищную, строительную и все прочие политики городского правительства следует подчинить этому идеалу – и идеальный город должен быть не за горами. Но и тут возникает неоднозначность – кому должно быть удобно в нем жить? Очевидный ответ – людям, жителям, большинству населения – на самом деле совсем неочевиден. Самые зрелищные примеры оздоровления городской среды последних десятилетий – процессы джентрификации во многих районах таких крупных городов, как Нью-Йорк, Лондон или Берлин. На месте мрачных, небезопасных и неприбранных кварталов за считанные годы появлялись приятные, кипящие неординарной жизнью районы, в которых одинаково удобно жить, работать и воспитывать детей. Вроде бы вот он, идеал, – но картинка становится куда менее яркой, если принять во внимание судьбу прежнего, вовсе не джентрифицируемого населения, которое, возможно, складывалось в этом районе десятки лет и которое после одновременного вытеснения из родных мест и лишения привычных видов деятельности ожидает будущее в незавидном диапазоне от переезда в менее удобно расположенные жилища до полного деклассирования. Или другая типичная история – осуществление больших инфраструктурных проектов, вроде строительства новых магистралей, жилых массивов или бизнес-узлов типапарижского Ля-Дефанс или лондонского Доклендс. Казалось бы, всем от них лучше — но не является ли истинной причиной их осуществления гораздо менее массовая выгода, получаемая при этом сплоченной группой городских властей, бизнеса и интеллектуальной элиты? И не из-за этого ли туда уходят ресурсы, которые, не исключено, можно было бы применить более эффективным образом?

Те же самые вопросы возникают и при любой попытке изменить структуру Москвы. Московские пробки неудобны всем, единственный выход – радикальное повышение стоимости владения автомобилем. Но что скажут на это три миллиона московских автовладельцев? За реконструкцию парка Горького взялись структуры Романа Абрамовича; вместо аттракционов и закусочных там планируют сделать природный и культурный оазис, куда захотят прийти «приличные москвичи». Понятно, что именно у них это и вызывает энтузиазм, но каким образом эти перемены можно продать десантникам, имеющим не меньшее, а то и большее – в силу традиции – право на эту территорию? Да и вообще, не является ли Москва уже сейчас идеальным городом для своей нынешней функции (капитализация нефтяной ренты) и базовой для ее теперешнего развития группы населения (ресурсной бюрократии)? Можно сколько угодно жаловаться на то, как неудобно тут жить, но едва ли есть на Земле место, лучше приспособленное для передвижений на машине с мигалкой. Чтобы попробовать улучшить город, нужно определиться с тем, кто и для чего должен в нем жить, и эти решения наверняка не будут простыми. Для начала, нам нужно научиться по-человечески понимать, а значит, любить свой город. Как и завещал Гудвин, идеальным городом может быть только любимый.

 

ОБ ИДЕАЛИЗАЦИИ УДАЛЕННОГО

Елена ТРУБИНА
профессор философского факультета УрФУ, автор книги «Город в теории»

Во-первых, «идеальный город» – это древняя идея, продумываемая Платоном, Филоном Александрийским и многими, многими другими. Эта идея вошла в наш общий интеллектуальный мир и остается его значимым компонентом, возможно, конечно, упростившись. Приведу такой пример: как раз у Филона Александрийского есть противопоставление города Каина и города Авеля. В первом – конфликты, войны, беспорядки, грехи. Во втором – мир, равновесие, упорядоченность, благочестие. Его биографы допускают, что эта антиномия была продиктована посещением Филоном Иерусалима (а жил он в Александрии). Возможно, чем сильнее была усталость древнего горожанина от повседневности, тем ощутимее был его восторг перед городом Бога. Нет ли чего-то аналогичного этому и в нашем облегчении, с которым мы покидаем суету родного города и приезжаем в иной? Сколько, кстати, обитателей современного Иерусалима (одного из самых разделенных городов мира) испытает облегчение, покинув его на время?

Во-вторых, образ идеального города был ответом на мечты людей и раздумья мыслителей о хорошей, счастливой жизни: в городе часто все и концентрировалось, так как традиционный реальный город с его четкими границами (а нередко и стенами), бурной жизнью, отделенностью рынка и мест, где принимались политические решения, небольшим, как правило, размером, словно приглашал к размышлениям об упорядоченности, рациональности, справедливости и гармонии между индивидуальным и общественным. Возрожденческая коммуна, род города-государства, составляет один такой вариант идеального города, суть которого – в политической автономии: гильдии распоряжаются деньгами, принимают решения, содержат армию, вершат суд. Этот образ мог относиться к конкретному городу, как на фресках Амброджо Лоренцетти в Палаццо Пубблико, где очень точно изображена Сиена, или на новгородских иконах, и быть связан с частично воплощенными в жизни этих городов политическими идеалами (республика). Но все же этот – идеальный – город располагался вдали от того, где люди реально обитали: в текстах, рисунках, воображении, – неуязвимый для критики, готовый, совершенный, не требующий каких-либо усилий и тем сильнее к себе манящий. Вдали, в пространстве и во времени – прошлом или будущем.

Мне кажется, эта тенденция удаленности идеального (точнее, идеализации удаленного) в преобразованном, конечно, виде сохраняется и сегодня, воспроизводясь прежде всего в распространенности мечтаний о переезде в Нью-Йорк или Лондон или в ностальгических сетованиях о «Москве, которую мы потеряли».

Из утопий я бы поставила на «город-сад», но я говорю это с некоей фигой в кармане. Вот, что я имею в виду. Ховард, английский планировщик начала ХХ века и один из авторов идеи «города-сада», рассуждая о «зеленом поясе» ферм и парков, что должен окружать город, представлял себе не столько города-спутники метрополиса, сколько смену одного образа жизни на другой, городского – на деревенский, перенаселенного – на просторный. «Сады», как он их себе представлял, – спокойные, удаленные от суеты поселки, в которых возможна и коммерция, и насыщенная культурная жизнь. Здесь нас, жителей России начала XXI века, подстерегает нешуточная ирония: если мы к слову «поселок» добавим прилагательное «коттеджный», то поймем, что в каком-то варианте видение идеального общества английским реформатором воплотилось, но, разумеется, далеко не для всех. Коттеджные поселки, краснеющие черепицей и андулином при взгляде на них со снижающегося самолета, рассеяны вокруг всех крупных городов, гарантируя и спокойствие, и безопасность их обитателям. Ховарду, кстати, хватало трезвости понимать, что предлагаемый им идеал будет возможен не для всех, у него в текстах есть немало замечаний об ожидающих здесь «организаторов» (его термин) сложностях и что не надо людей смущать пропагандой, так как в национальном масштабе такой замысел воплотить вряд ли удастся.

Само понятие «идеальный город» фиксирует те или иные представления об общей жизни, если хотите, как одном из активов совместного существования в пределах города. Но тут-то мы и сталкиваемся со сложностью – приватизацией людского существования, исчерпыванием ресурсов солидарности между людьми, своеобразным съеживанием пространства, до которого им действительно есть дело, до размеров квартиры, дачного участка, пригородного поместья. Другие в этом смысле часто воспринимаются не как источник приятного волнения (разнообразие городских обитателей должно тебя «космополитически» радовать, верно?), но как помеха.

Идеальный город – этот тот, в котором у всех есть на него право. «Право на город» – это понятие, сформулированное французским неомарксистом Анри Лефевром в 1968 году. Оно связано с проблемой практического осуществления гражданства индивида, которое, по мнению Лефевра, возможно не только в масштабе государства, но и в масштабе города. Лефевр имел в виду не только право на жилье, работу и образование, но, в более широком смысле, право принадлежать городу, обитать в нем и его изменять. В контексте проблематики прав человека это понятие интересно тем, что связывает проблему публичности, в том числе публичных городских пространств и проблему прав человека. Каким образом имеет право на город человек, который давно потерял работу и который, соответственно, вытесняется за городские пределы жесткой экономической логикой городской жизни? Почему городские улицы и площади давно и надежно «зачищены» от бездомных людей и других подозрительных элементов? Почему антиглобалисты и другие сторонники неортодоксальных взглядов часто не получают разрешения на выступления на городских улицах? Понятие Лефевра и то, как его развивают марксистские географы и урбанисты, возвращают к раздумьям над этими вопросами. Они напоминают, что господствующий в обществе порядок защищает интересы тех, кто владеет частной собственностью и кто боится выплесков общественного недовольства на улицы. Но как можно бросить вызов существующему социальному порядку, если не сделать это публично и в составе той или иной группы? Так, в США активная и видимая на городских улицах борьба за гражданские права в 1960-е годы привела к изменению федерального законодательства. По словам американского марксистского географа Дона Митчелла, демократия требует публичной видимости, а публичная видимость требует материального публичного места.

Как приобретается право на город? Лефевр – страстный критик существующих капиталистических отношений – был убежден, что уже в силу того, что человек участвует в городской повседневности, «тут живет», он наделен этим правом. Соответственно, город должен развиваться так, чтобы отвечать интересам тех, кто пользуется городским пространством, решая свои повседневные задачи, а не только интересам тех, кто этим пространством владеет. Но обитатели поэтому должны друг с другом делиться своими представлениями об оптимизации городской жизни, принимая участие в обсуждениях и реализации коллективных решений. Тем самым Лефевр рисует привлекательный, но идеализированный образ горожанина, возможно, недооценивая тотальность приватизации людских интересов, реализовавшуюся в последние десятилетия XX века. Подлинному субъекту описанного им права на город еще предстоит сформироваться.

Сама «пространственность» городской жизни исключает монополию на город какой-то одной дисциплины: до города есть дело всем, от философии до исследований интернета, от географии до литературы. Значимость «гдейности», если воспользоваться традицией перевода на русский язык классических философских текстов с их «чтойностью» и прочими интригующими понятиями, как это ни парадоксально, сегодня только возрастает. Почему что-то происходит или возможно именно там-то? На этот вопрос могут предложить равно убедительные вопросы историк, планировщик и креативщик. Собственность, развитие и рост, недвижимость, политика, транспорт, жилье, социальное неравенство, культура, легенды и мифы, мечты – сети, существующие внутри каждой из этих сфер и между ними, не ограничиваются кольцевой дорогой, символически для некоторых отделяющей город и то, что вне него.

Почти каждый, вероятно, сталкивался с тем, что жители Нью-Йорка и Лондона (тех городов, с которыми мы связываем вершины возможностей и богатства переживаний) жалуются на жизнь и ругают свои города и их правительства. Иные делают это не без кокетливого удовольствия, но есть и те, у которых есть на это самые серьезные причины. К примеру, я как-то призналась нью-йоркскому другу, что каждый раз, возвращаясь домой из поездок, и радуюсь, и тревожусь, подчеркнув, что фундаментальная неопределенность жизни нарастает настолько, что не знаешь, как планировать свою жизнь. И в ответ услышала восклицание: «А ты думаешь, у меня иначе?! Просто сердце сжимается!» У этого человека за плечами несколько часов полной неизвестности в отношении судьбы своих детей 11 сентября 2001 года и купленная за две недели до этого дня и засыпанная скорбным пеплом квартира рядом с Сити-Холлом. Может быть, к постоянным жалобам нас подвигают, в том числе, и, так сказать, особенности национальных разговоров? Не случайно внимательные зарубежные гости давно отметили, что жалоба – преобладающий у нас жанр общения. Это затем и в антропологических книгах отразилось, к примеру, в «Русском разговоре» Нэнси Рис.

 

О МИНСКЕ КАК УТОПИИ

Артур КЛИНОВ 
писатель, автор романа «Город СОНца», фотограф, председатель белорусской ассоциации современных художников

Утопию – город счастья – можно реализовать. Ведь если мир вокруг нас – это не то, что он есть, а то, что мы мыслим о нем, то если мы помыслим Бога – он появится; если мы помыслим общество счастья – оно придет. Именно так попытались воплотить идею коммунизма в Советском Союзе.

Для того чтобы построить общество счастья необходимо было сделать две вещи. Построить гигантскую декорацию, сценографию, иллюзию воплощения общества счастья. Второе – заставить всех в зрительном зале поверить в эту декорацию, как в реальность. Те, кто не хотел в нее верить – должны были исчезнуть.

Гигантская декорация общества счастья состояла из множества элементов – идеология, литература, кино, школа, социалистический реализм, партийные съезды, гимны, танки, танцы и пляски и так далее. Но одним и важнейших ее элементов была идея построения города Солнца. Город Солнца здесь , конечно, метафора для идеи построения идеального города для будущего идеального общества.

Этот идеальный город возводился на всей территории Советского Союза; в каждом маленьком городе, в каждом райцентре можно найти фрагменты этой декорации.

Но везде это только фрагменты. Нигде они не сложились в цельное тело; и лишь только в Минске она была реализована как цельный урбанистический проект, как Город солнца.

Почему именно в Минске? Конечно, Минск не был главным городом страны счастья Священным городом и главным алтарем конечно была Москва, и основной проект Города солнца должен был реализоваться в только Москве. И именно там велось его активное возведение, – проспекты, высотки, ВДНХ. Но в Москве демиурги утопии допустили ошибку: они не уничтожили, не пустили под нож старую Москву. А идеальный город невозможно внедрить в тело старого города; его можно построить только с чистого листа. Если б в Москве создатели Города Солнца смахнули рукой кремли и таганки,  – то проект бы удался. Но рука дрогнула, не поднялась снести Василия блаженного, и арбаты с зарядьями. Поэтому Город Солнца просто утонул в теле старой Москвы, воплотился лишь фрагментарно. Когда я говорю – «допустили ошибку» – то, мне кажется, я понимаю, причину «ошибки». Тяжело убить город своего детства. А убить его должны были сами москвичи.

Здесь же рука не дрогнула, ведь это был чужой город, поэтому старый Минск был снесен – и на его месте возведен новый город, город Солнца.


Примечателен способ, каким происходила зачистка этой территории под будущее строительство. Советская историография долго убеждала нас, что Минск уничтожили немцы. Но немцы вошли в Минск на седьмой день войны, и он был практически цел. Его почти не бомбили и главные разрушенья – это то, что сами поджигали при отступлении. Но когда советская армия вернулась в 1944-м, город лежал в руинах. Дело в том, что все 4 года пока Минск был в оккупации его бомбила советская авиация. В первый раз самолеты появились над городом и принесли «подарки» от Сталина на день революции 7 ноября 1941 года. Потом они регулярно прилетали на праздники, не только советские, но и религиозные. Была ли это сознательная расчистка территории под строительство Города солнца? Однозначно утверждать нельзя, нет документов, подтверждающих что это. Но есть косвенные улики, говорящие за версию умысла. Строительство Города Солнца началось еще в 30-е годы: Тогда были возведены величественные конструктивистские объекты – Дворец правительства, Дворец науки, Большой театр, Дворец офицеров. Эти архитектурные монстры заняли в городе ключевые позиции. В целом же Минск был невысоким, 2-3 этажа, а это были здания гигантских размеров. И когда авиация пролетала, то понятно, что они были самыми удобными целями для бомбардировки, тем более что в них располагалась оккупационные власти: Уж если бомбить то объекты, где немцы реально сидели. Но эти здания не трогали. Бомбардировщики планомерно стирали рядовую застройку, жилые дома, что стояли вокруг. На послевоенных снимках Минска эти гигантские конструктивистские мрачные замки одиноко возвышаются над руинами города.

Была ли это сознательная расчистка территории под строительство будущего идеального города не знаю, но ясно одно: Город солнца был зачат в чреве войны. Затем конструктивистские объекты органично вошли в тело Города солнца, основная часть которого была построена в 40-е-50-е годы.

Конечно Минск не был алтарем, не был главным городом страны счастья, но он лежал по дороге из Берлина в Москву. Он был въездными вратами. Поэтому создавался как триумфальная арка, преддверие к алтарю, увертюра к Городу солнца. Отсюда и его планировочная структура – вектор, город-луч, длинная помпезная улица, которая идет на восток и направлена на восход солнца, туда где располагался главный священный город страны счастья. Естественно, Город солнца это не весь Минск. Это город в городе, который имеет свои точно очерченные границы. С востока на запад он тянется на 8 километров, и колеблется в ширину от 2 до 4. Вдоль длинной триумфальной улицы, которую правильней было б назвать Проспект Солнца расположены пять гигантских площадей. Шестая – Площадь Ворот находится немного в стороне.

Когда я в молодости учился на архитектурном факультете, мы проходили концепции идеального города, различные исторические модели, которые так и не были реализованы. Многое из этих концепций реально воплотилось в Городе солнца. Он действительно создавался как идеальный город. И уж конечно люди будущего идеального общества должно было жить не в казармах. не в типовых блоках – а в прекрасных дворцах. Город солнца в Минске – это город дворцов. Они делятся на два вида – публичные, как Дворец почты, Дворец правительства, Дворец ГУМа и так называемые дворцы для народа. Конечно, в реальности в них жил не народ, а лучшие люди народа – члены партии, сотрудники кгб, военные, ученые, писатели. За каждым дворцом находилось пространство, где размещался маленький парк с фонтанами, скульптурами, театральными сценами. К сожалению и сам Город солнца так и не был достроен. В середине 50-х эпоха социалромантизма сменилась эпохой социалреализма. Многие ансамбли так и остались только в проектах. Сегодняшний Минск – это памятник великой утопии, гигантская сценография для одной неудавшейся пьесы, про людские мечты об обществе счастья. К тому Городу Солнца имеет мало отношения. Да, эта власть могла бы его развить. Большая эпоха рождает большой стиль. Но, к сожалению, наша эпоха родила не стиль, а лишь чистоту.

У меня есть проект Город солнца-2: превратить Минск в большой туристический бренд. Cоздать здесь Музей коммунизма, большую интерактивную экспозицию, которая бы рассказала, как родилась идея, как она развивалась в Европе, каким гигантким социальным экспериментом закончилась в Советском Союзе. Кстати для Музея коммунизма не плохо было б принять в дар, либо выкупить Мавзолей с мумией Ленина.

 

Есть великолепная книга "Life and Death of Great American Cities" от автора Jane Jacobs, еще от ~1961 года, из нее до сих пор можно почерпнуть многое, как например понимание развития городов и урбанизации. Часто кажется что одни и те же ошибки повторяются вновь и вновь.

Оставить комментарий

Комментарии: 1
  • #1

    Елена (Среда, 05 Февраль 2014 13:17)

    Очень хорошая статья, материал раскрыт с разных ракурсов и самое главное, очень современен и актуален.